Меня позвали. Не пустили изъ жалости, не провели черезъ чёрный ходъ — позвали. Въ залѣ погасили лампы, по полотну пошли движущіяся фотографіи, и продолжалось сіе двѣ минуты и восемнадцать секундъ. Я засѣкалъ по часамъ, ибо о срокахъ въ этой антрепризѣ иначе не узнаёшь ничего.
Начинается съ пустоты. Изъ дыма выступаетъ цилиндръ, подъ цилиндромъ — птичій клювъ чумного доктора, а лица нѣтъ. Лица не показали ни разу за всѣ двѣ минуты. Я нахожу это неучтивымъ и вполнѣ умышленнымъ.
Дальше красный занавѣсъ и Арсеній Львовичъ со скрипкою: сперва стоитъ, опустивъ смычокъ, потомъ играетъ, и снято такъ близко, что видна штопка на перчаткѣ безъ пальцевъ.
Дважды за эти двѣ минуты показали одно и то же: чёрная перчатка, на раскрытой ладони монета. Кто платитъ и кому — не объяснено. Я, впрочемъ, догадываюсь: въ нашемъ отечествѣ монета въ перчаткѣ рѣдко означаетъ благодарность.
Города даютъ титрами, крупно, какъ на афишной тумбѣ: Москва, Нижній Новгородъ, Ростовъ-на-Дону, Минеральныя Воды, Кисловодскъ. Пять. Въ маршрутѣ, о которомъ я писалъ прежде, городовъ семь. Петербургъ, положимъ, показывать незачѣмъ — оттуда бѣгутъ, а не туда ѣдутъ. А Казань куда дѣли? Спрашивалъ. Отвѣтили, что въ титрахъ не хватило мѣста. Запишемъ и это.
Между титрами — дорога, и дороги тутъ больше, чѣмъ городовъ. Перронъ подъ дождёмъ. Паровозъ съ номеромъ на боку, снятый снизу, изъ-подъ самыхъ колёсъ, въ пару. Купе, гдѣ Аделаида Іоанновна дремлетъ, а двое напротивъ не дремлютъ вовсе. Пароходъ на волжской водѣ, видимый сверху, съ птичьяго полёта. Бурлаки ночью на снѣгу — тянутъ. И дирижабль надъ городомъ, и толпа, которая задрала головы, и городовой въ этой толпѣ смотритъ не на дирижабль.
Отдѣльно — Васо Рощинской. Тапёръ за разбитымъ фортепьяно, въ картузѣ, при керосиновой лампѣ, спиною къ намъ. Потомъ оборачивается и улыбается. Это единственная улыбка на всѣ двѣ минуты съ восемнадцатью секундами. Держитесь за неё.
Публику показываютъ трижды и всякій разъ иначе: сверху — полная зала подъ люстрою; вблизи — рукоплещутъ стоя; и ещё ближе — плачутъ, не стѣсняясь сосѣда. За что плачутъ, не сказано. Мнѣ довольно того, что плачутъ.
Свистятъ тоже дважды. Сперва одинъ городовой въ нарядной залѣ, за спинами дамъ въ брилліантахъ. Потомъ цѣлая шеренга фуражекъ, и свистокъ уже у самыхъ губъ. Между первымъ свисткомъ и вторымъ умѣщается, надо полагать, вся гастроль.
А затѣмъ показали то, чего я объяснять не берусь. Коридоръ за кулисами, надпись на дверяхъ по-англійски, и на полу лежатъ люди, и лежатъ они нехорошо. И человѣкъ въ картузѣ съ картечницею, и картечница эта работаетъ. Я спросилъ, изъ какой сіе исторіи. Мнѣ отвѣтили: «а вы играйте».
Подъ конецъ метель. Кони по грудь въ снѣгу, горы, и въ саняхъ подъ полостью господинъ въ цилиндрѣ и тёмныхъ очкахъ. Вотъ вамъ и весь Кисловодскъ съ дороги — а самъ Кисловодскъ послѣ, въ закатѣ, съ одною звѣздою надъ паркомъ, и оттого ещё обиднѣе.
Кончается тѣмъ, съ чего слѣдовало бы начать: скрипка и фортепьяно вмѣстѣ, въ одной комнатѣ, при одной лампѣ. Вознесенскій и Рощинской. Ни залы, ни публики, ни фуражекъ.
Самое же послѣднее — печать. Двуглавый орёлъ, а по кругу: «провѣрено — не разрѣшено». Я показалъ её знакомому изъ цензурнаго вѣдомства. Онъ сказалъ, что такой печати не бываетъ. Я сказалъ, что видѣлъ своими глазами. Онъ повторилъ, что не бываетъ.
А. М. Лёвушкинъ, репортёръ