Меня позвали. Не пустили из жалости, не провели через чёрный ход — позвали. В зале погасили лампы, по полотну пошли движущияся фотографии, и продолжалось сие две минуты и восемнадцать секунд. Я засекал по часам, ибо о сроках в этой антрепризе иначе не узнаёшь ничего.
Начинается с пустоты. Из дыма выступает цилиндр, под цилиндром — птичий клюв чумного доктора, а лица нет. Лица не показали ни разу за все две минуты. Я нахожу это неучтивым и вполне умышленным.
Дальше красный занавес и Арсений Львович со скрипкою: сперва стоит, опустив смычок, потом играет, и снято так близко, что видна штопка на перчатке без пальцев.
Дважды за эти две минуты показали одно и то же: чёрная перчатка, на раскрытой ладони монета. Кто платит и кому — не объяснено. Я, впрочем, догадываюсь: в нашем отечестве монета в перчатке редко означает благодарность.
Города дают титрами, крупно, как на афишной тумбе: Москва, Нижний Новгород, Ростов-на-Дону, Минеральные Воды, Кисловодск. Пять. В маршруте, о котором я писал прежде, городов семь. Петербург, положим, показывать незачем — оттуда бегут, а не туда едут. А Казань куда дели? Спрашивал. Ответили, что в титрах не хватило места. Запишем и это.
Между титрами — дорога, и дороги тут больше, чем городов. Перрон под дождём. Паровоз с номером на боку, снятый снизу, из-под самых колёс, в пару. Купе, где Аделаида Иоанновна дремлет, а двое напротив не дремлют вовсе. Пароход на волжской воде, видимый сверху, с птичьего полёта. Бурлаки ночью на снегу — тянут. И дирижабль над городом, и толпа, которая задрала головы, и городовой в этой толпе смотрит не на дирижабль.
Отдельно — Васо Рощинской. Тапёр за разбитым фортепьяно, в картузе, при керосиновой лампе, спиною к нам. Потом оборачивается и улыбается. Это единственная улыбка на все две минуты с восемнадцатью секундами. Держитесь за неё.
Публику показывают трижды и всякий раз иначе: сверху — полная зала под люстрою; вблизи — рукоплещут стоя; и ещё ближе — плачут, не стесняясь соседа. За что плачут, не сказано. Мне довольно того, что плачут.
Свистят тоже дважды. Сперва один городовой в нарядной зале, за спинами дам в бриллиантах. Потом целая шеренга фуражек, и свисток уже у самых губ. Между первым свистком и вторым умещается, надо полагать, вся гастроль.
А затем показали то, чего я объяснять не берусь. Коридор за кулисами, надпись на дверях по-английски, и на полу лежат люди, и лежат они нехорошо. И человек в картузе с картечницею, и картечница эта работает. Я спросил, из какой сие истории. Мне ответили: «а вы играйте».
Под конец метель. Кони по грудь в снегу, горы, и в санях под полостью господин в цилиндре и тёмных очках. Вот вам и весь Кисловодск с дороги — а сам Кисловодск после, в закате, с одною звездою над парком, и оттого ещё обиднее.
Кончается тем, с чего следовало бы начать: скрипка и фортепьяно вместе, в одной комнате, при одной лампе. Вознесенский и Рощинской. Ни залы, ни публики, ни фуражек.
Самое же последнее — печать. Двуглавый орёл, а по кругу: «проверено — не разрешено». Я показал её знакомому из цензурного ведомства. Он сказал, что такой печати не бывает. Я сказал, что видел своими глазами. Он повторил, что не бывает.
А. М. Лёвушкин, репортёр